Бывают люди, вся жизнь которых как будто пример, назидание, толчок, вспышка вдохновения для тех, кто их встретил. Удары судьбы, война, голод, любое стечение обстоятельств – словно не мешают, а помогают им найти свой путь. Все, за что они берутся, у них получается. Все, что они переживают, падает в копилку их творческого постижения. Все, что встречается на пути – повод для учебы, для новых открытий, для роста и… для благодарности.

Такой человек – Валентина Михайленко – художник от Бога, настоящий самородок. Художник-декоратор Одесских и художник-постановщик Кишиневских театров, молдавского телевидения и киностудии «Молдова фильм», иконописец, чьи иконы украшают церкви нашей страны (например, иконостас церкви Святого Николая), и мастер таких архисложных и бесподобно-красивых произведений искусства и богослужения как церковные хоругви, которые пришлись по сердцу и священнослужителям, и прихожанам.

В 2003-м году за труды в области иконописи Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II наградил Валентину Михайленко Орденом Преподобного Андрея Рублёва третьей степени с дипломом. Это самая большая и самая любимая награда Валентины Дементьевны.

А еще она интеллектуал, до сих пор помнящий наизусть сотни стихотворений и поэм. А еще она музыкант, самостоятельно изучивший искусство игры на фортепиано. А еще она гонщица на мотоцикле и судья на многочисленных интернациональных гонках. И преподаватель мотоциклетного искусства, который помог состояться многим людям. И к тому же остроумный глубокий собеседник и добрый светлый человек, с которым хочется общаться бесконечно.

Несколько недель назад (6 октября) она отпраздновала свое 95-летие. Это послужило поводом для встречи и нашего интервью.

Одесский задел. Ступени творческой реализации

– Валентина Дементьевна, с прошедшим 95-летием вас! Расскажите, пожалуйста, какие события, люди, места больше всего на вас повлияли? Что дало импульс к творчеству?

– Таких импульсов или поворотов судьбы было несколько. Началось все с моей дорогой любимой и несчастной сегодня Одессы. В раннем детстве я сильно болела воспалением легких. И врач прописал мне горчичные обертывания. Конечно, горчица жгла нещадно. И чтобы меня успокоить, папа – Дементий Прокопьевич – носил меня на руках и рассказывал стихи и сказки. Он знал множество стихов Пушкина, а так же стихи из книги “Песни западных славян”. Это повлияло на меня очень сильно. Я до сих пор помню все, что он мне читал.

Вот эта любовь к стихотворству, к этому движению, прелести, ритму, музыке – зародилась тогда, и это привело меня к тому, что я полюбила чтение. Книг у нас дома было немного, но они были хорошо подобраны. Поэтому читать я начала очень рано, сколько себя помню. Папа мне разрешал брать все, что я хотела. Говорил: «Пусть она читает! Что нужно, останется в ее голове. Все остальное – отсеется». Так я еще до школы прочла «Легенду о Тиле Уленшпигеле». Так шло мое становление.

– Откуда же ваш папа так хорошо знал стихи? Вы рассказывали, что он в парикмахерской работал, а дедушка был простым хлеборобом…

– Не простым хлеборобом! Он мог по земле, температуре, погоде, повадкам птиц и животных предсказать, когда надо сеять хлеб. И папа тоже был очень любознательный человек. Всегда очень много читал. Из родного села Шипка Григориопольского района – это сейчас Приднестровье, он перебрался к своему дяде на станцию в Раздельную, где выучился парикмахерскому делу. Затем уехал в Яссы, в Бухарест, и… в Кишинев. Он был знаком со всеми мамиными сестрами тут в Кишиневе. А потом он, почему-то через Польшу, добирался в Одессу. А потом уже они с мамой поженились и всегда ходили в Одесскую оперу по абонементу.

– Как все связано! Вот откуда ваша любовь к музыке! А дом, где вы жили в Одессе, сохранился?

– Конечно, сохранился. Это большой четырехэтажный (он тогда назывался доходный) дом буквой «П» на улице Канатной. Тогда там располагалась парикмахерская, где папа работал. Он ее выкупил. Недалеко от Парка Шевченко, тогда он назывался Александровским. Какой это был парк! Какие там были аллеи! Там ландшафтные художники работали. От входа аллея вела прямо к морю. Я начинала свой купальный сезон в любую погоду 25 марта и кончала 25 ноября. Даже если снежок лежал.

– Ничего себе! Что явилось следующим импульсом для творчества?

– Это случилось уже в школе. Во время оккупации в Одессе (она началась 16 октября 1941 года) открыли все сохранившиеся церкви и монастыри, а в школах ввели уроки Закона Божьего. Наш дом был рядом с женским Михайловским монастырем. А на улице Пушкина, возле вокзала находилось церковь Ильинского подворья. Мы туда ходили с моей духовной мамой Еленой Львовной Гладковой. И вот эти церковные службы – распев молитв, иконы, убранство, общая атмосфера так мне легли на душу! И уроки Закона Божьего мне очень нравились. Я была потрясена, восхищена всем этим!

Время было тяжелое, голодное. Моя мама, Устиния Марченкова (потом окончание «ва» выпало, утратилось) – родом из Кишинева, вся ее родня была тут. А она – в Одессе – совсем одна. Папу забрали на фронт, он там и остался… А бедная мамочка ездила по селам, меняла одежду на еду.

Я часто оставалась одна. Присматривала за мной соседка. А я убегала в монастырь. Просто прилепилась к ним. Мне нравилась монастырская жизнь, уклад, отношения, службы, колокольный звон. Одна монашка научила меня выбивать колокольные мелодии. Колокол там, правда, был один, остальное – стальные рельсы, которые имели разный тон. Они тоже красиво звучали. Я часто на них играла: «Бам-бам-бам!» – чарующий звук! Ночевала там у матушки Смарагды. А утром – в школу.

Помню, поразила меня одна профильная икона Божьей матери в синем покрывале. Решила я ее написать. На чем? Хотелось на дереве, чтобы как настоящая. Подняла клеенку на кухонном столе – на столешнице! Дома у нас почему-то стояли литопонные белила. Взяла папины графитовые разноцветные стержни. Ножичком скребла их в эти белила, получался цвет. Чем больше наскребешь – тем ярче. Нанесла рисунок карандашом. И потом пальцем начала заполнять цветами. Делала оттенки где темнее, где светлее. Это были первые опыты с цветом. Посмотрела на свою работу – получилось почти в натуральную величину. И накрыла обратно клеенкой….

– Икона сохранилась?

– Не знаю. Времена были непростые. Даже не запомнила, куда этот наш стол подевался. Я все бегала в монастырь. Мне очень нравилось помогать монашкам, прибирать в церкви, поправлять лампадки. Церковь была двухэтажная. На верхнем этаже шли службы и жили монашки, а внизу были хозяйственные помещения и кухня. Запомнилась мне одна старенькая монашенка, согбенная, грустная. Ей уже тяжело было ходить по лестнице, она просила приносить ей еду с первого этажа. Я носила. И как-то спросила ее, почему она такая грустная. А она мне и говорит, мол, она старенькая, скоро умрет, а специальный погребальное схимное покрывало, в котором ее разрешено похоронить, она купить не может – дорого.

Тогда я попросила у нее образец такого покрывала и черную ткань. Решила – сама распишу. На ткань нужно было нанести изображение Иисуса Христа, вокруг которого шла специальная надпись на старославянском. А внизу – инструменты пыток и распятие. Снова в дело пошли литопонные белила. Перенесла рисунок с образца и начала расписывать. Разводила белила авиационным бензином. Набрала палочек, обрезала их, некоторые молоточком отбила, чтобы мягкий конец был. Ими наносила рисунок. Не знаю, каким образом, но у меня получилось. Когда я принесла готовый плат монашке, она заплакала. Это было соприкосновение с божественным.

Бегство

– Не хотели постричься в монахини?

– Если бы все так и шло, я бы, наверное, ушла в монастырь. Но Одессу освободили. Вместо монастыря – комсомол, школа. Школьная жизнь меня не вдохновляла. На уроках я забивалась на «камчатку», считала ворон, писала дурацкие стихи, читала книжки. Если меня вызывали, говорила, что не выучила. Мне ставили «двойки». А в конце четверти, я все отвечала, учителя удивлялись, ставили «пятерки». В результате ни шатко-ни валко на троечку натягивали.

Как-то раз попался мне в руки журнал «Ленинград», где публиковались Ахматова, Зощенко, Хазин. А потом я прочла постановление «О журналах «Звезда» и «Ленинград». Меня оно так возмутило, что я взяла чистую тетрадку и на обороте написала все, что пришло в голову. Начиналось оно:

«Друзья, терпите, не робейте
И знайте, что взойдет звезда
Трудов своих вы не жалейте
И помнить будут вас всегда…».

А заканчивалось:

…И верьте вы,
Что буря грянет
Не за горами уж она
И знайте, светлый день настанет
Народ славян проснется ото сна!

А на уроке украинского задали диктант. Я взяла эту чистую тетрадку и написала диктовку с лицевой стороны. Учительница украинского все перечеркнула и поставила «двойку» с припиской «Дюже погано». Но, конечно, она нашла и этот опус на обороте.

Настали для меня «прекрасные дни». Вместе с мамой вызвали к директору. Зачем, почему, что за мысли, что я еще писала? Я призналась, что веду дневник. Приказали отдать. Кончилось тем, что дали такую же тетрадку, ту же ручку, я написала все так же – и диктант по украинскому языку с теми же ошибками, так же учительница перечеркнула и вывела «дюже погано», тот же стих – все, кроме последнего четверостишия. И они это все отправили в Нарообраз. А дневник забрали и не вернули.

Эти и другие семейные обстоятельства привели к тому, что я удрала из дому.

– И куда же вы побежали?

– Поехала в Россию.

Одесский театр. Начало

– А как же вы попали в театр?

– …Ходила по Пушкинской улице, моросил дождик и эти тоскливые платаны… Подошла на Приморский бульвар, тогда улица Фельдмана называлась. И вынесло меня на Ришельевскую, а потом к оперному театру. Журчал мраморный фонтан. Интересный был фонтанчик: скульптуры сидящих детей и лягушки на них лили воду. Не знаю, сохранился ли он. А на щите театра объявление: «Оперному театру требуются столяра, электрики и так далее»… и: «в декоративную мастерскую требуются ученики». Конечно, я с утра помчалась туда. Вот он вам и третий импульс.

Они сначала не хотели меня брать, мол, нам мальчики нужны. Но я высокая была. И заведующий декоративной мастреской Василий Матвеевич Деев подумал и говорит: «Ладно, идемте со мной!». Завел меня на самый верх.

Металлическая дверь огромной ширины, длинный “бородатый” металлический ключ, я его сохранила, сюда привезла. Вошла я в огромнейшее помещение, три полукруглых окна с видом на море, стеклянная крыша – 20 на 16 метров. С одной стороны, одна дверь, напротив – другая. То есть можно было ходить из одной кулисы в другую по верху или по низу, через оркестровую яму. Я в этой мастерской утонула, растворилась! Нижние люки на полу открыты, колеса, на них веревки, поднимают декорации снизу, и вниз опускают готовые. Запах, конечно, был омерзительный. Потому что все краски, клей сливались в бочку, и они там гнили. Вот так я попала в театр и научилась декоративному искусству. Можно сказать, всему там научилась…

Хочу поименно вспомнить всех моих учителей в Одесском театре. Их было много, кроме самого Василия Матвеевича, прекрасного художника. Это Ольга Анатольевна Зосимович, которая много лет училась и работала в Ленинградской Акадеии художеств. Чудесная художница, станковист. Анатолий Васильевич Овсянкин – большой живописец. Он учил меня не только создавать декорации, но и писать маслом. И Валентина Андреевна Деева, жена Деева – художник по росписи тканей. От них я получила свой хлеб в руки. Они дали мне путевку в жизнь.

– Быть декоратором тяжелый труд?

– Да. Начиналось обучение с того, как делать клей, проклейку, набивать холст. Холсты огромные, тяжелые! Днем я работала, а по вечерам слушала все спектакли, музыку. Буквально впитывала все! Мне нравилось, как входят и рассаживаются оркестранты. Словом, в это искусство я окунулась с головой. Потом нам, ученикам, доверили самим расписывать декорации к опере «Риголетто». Так прошло пять лет…

Мото-дива

Однажды я увидела на доске объявлений, что проходит набор в кружок мотоциклистов. Ну и, конечно, я туда сразу побежала. И была единственной девочкой на этих курсах. Все освоила, но на этом не успокоилась, пошла на конструкторские курсы, где изучалась материальная часть. Участвовала в соревнованиях. А потом стала судьей!

– Гоняли по Одессе?

– Помню, как выезжала за город, неслась на мотоцикле по Аркадиевской и пела во весь голос «Я танцевать могу всю ночь». Домов вокруг нет, одни дачи – скорость, простор! Мы даже в Кишинев приезжали на гонки. А как же! А потом были пробеги, когда только Каховка строилась. О! Про это могу часами рассказывать!

Кишинев…

– В каком году перебрались в Кишинев?

– В 1952 году мамины кишиневские родственники уговорили ее вернуться. Мол, чего она одна мучается? У меня как раз случилась безответная любовь. Если бы не это, я бы с мамой не поехала. А так решила убежать от любви. Но от любви убежать нельзя, как оказалось…

– Какие у вас первые впечатления от Кишинева?

– Первое впечатление я получила еще в подростковом возрасте. Поехала где-то сразу после войны со своими дядьями, которые возили что-то из Одессы в Кишинев. Помню, спала в кузове. И тут дядя меня будит: «Вставай, въехали в город Кишинев!». Я поднимаюсь, вокруг одноэтажные хатки. «Да какой же это город? Это деревня!». Высоких зданий мало. Но помню там, рядом с нынешней примэрией была кондитерская. Запах стоял еще на улице! Тетки меня туда водили.

Еще магазин там был. Красивый такой. Хотя здесь еще все разрушенное было. А когда в 52-м мы с мамой приехали, тут уже все по-другому смотрелось. Хотя еще не все восстановили. Немцы восстанавливали бывшую Александровскую (Штефана чел Маре) до Пушкина. Хорошо строили – добротно. А потом стали ездить прелестные маленькие трамвайчики: по главной улице до железнодорожного вокзала и по Армянской – от базара до кладбища. Это были одноколейные трамваи. И в том месте, где они должны были разъезжаться, один чуть сворачивал и ждал, пока пройдет встречный, и продолжал движение.

– Вы уже увидели, что Кишинев – это город? Появились любимые места?

– Там, где сегодня стоит правительственное здание, был Летний парк с эстрадой. Не там, где сегодня парк Пушкина, а за площадью Великого Национального собрания. Любила там гулять. Как-то иду, вижу лежит что-то большое, темно-зеленое, и рука с крестом торчит. Это была позеленевшая бронзовая скульптура Штефана чел Маре. Его где-то нашли и туда временно положили.

– А здания любимые в Кишиневе были?

– Понимаете, надо мной довлела Одесская архитектура. В Кишиневе нравился дом княгини Дадиани. А в конце парка Пушкина, там, где кинотеатр «Patria», была забегаловка, где можно было выпить молдавского вина.

… и вновь театр – Пушкина

– Как же вы попали в театр в итоге? Почему сразу туда не пошли?

– Когда мы переехали в Кишинев, я не пошла в театр. Побоялась. Не считала, что я умею писать декорации, понимаете? Пошла работать инструктором по матчасти мотоцикла, по их габаритам.

– Где находился ваш мотоклуб?

– Там, где Художественный музей на Штефана чел Маре (бывший дом Херца), наискосок стояло целевое здание, где располагался райком комсомола, а дальше – двух или трёхэтажный дом, где находился республиканский Комитет физкультуры. И рядом размещался большой двор с большим зданием, нижнюю часть которого занимал республиканский мотоклуб. Вот там я была инструктором до 1956 года.

– А где в Кишиневе гонки проходили?

– Была трасса на Скуляны. Трасса была шоссейная. И сейчас есть трасса в Дурлештах. В свое время она считалась одной из лучших в Европе. Всесоюзные соревнования там проводились.

– Извините, мы про театр начали говорить. И как вы там оказались…

– И вдруг однажды приходит мне письмо, со штампом театра Пушкина (теперь театр «Михай Эминеску»). Удивилась, вскрыла… А там на официальном бланке театра написано, что вас рекомендовали театру, как художника-декоратора, и, мол, если вы хотите работать в нашем театре, просим прийти для переговоров. Подпись: главный художник театра А.Е. Шубин (С 1945 по 1965 год Анатолий Ефимович Шубин был главным художником Молдавского музыкально-драматического театра имени А.С. Пушкина в Кишиневе. В этот театр он пришел уже зрелым мастером сценической живописи, с большим опытом работы в различных театрах страны. Заслуженный деятель искусств Молдавской ССР).

– Кто же вас рекомендовал?

– Это интересно! Я тогда удивлялась, как они узнали? А очень просто! Здесь главный художник был Анатолий Ефимович Шубин, а в Одессе – Пётр Афанасьевич Злачевский. Они дружили! И однажды Шубин пожаловался, что у театра нет декоратора. А они говорят: «Так наша девочка у вас!». Адрес они знали, потому что я поддерживала связь.

Вот так я пришла в театр. Конечно, хотела произвести впечатление. Был ноябрь, прохладно. А будучи на мотогонках в Прибалтике, я купила там себе белое пальто. Чудное пальто – шерсть великолепная и покрой…

– Получилось произвести впечатление?

– А как же! Я зашла в кабинет, там сидели двое мужчин – сам Шубин и художник Борис Пискун (впоследствии заслуженный художник Молдавской ССР). Борис Иванович сидел боком в кресле, перекинув ноги через ручку. Оба вскочили! Говорят мне: «Мы все про вас знаем. Будете заведующей декоративным цехом!». Я конечно отнекиваться…

– Но в итоге согласились?

– Уговорили. Так с 1956 года я стала заведующей декоративным цехом театра Пушкина. Как раз шла опера «Грозован». Тогда в одном помещении функционировали два театра – драматический и оперы и балета. Две недели один, две недели – другой. В мастерских – на куполе и во дворе, две недели работает драма, вторая неделя работает опера. И художники разделились. Анатолий Ефимович ушел в драму, а к нам, в оперный, пришел Константин Иванович Лодзейский (Советский театральный художник, заслуженный деятель искусств Молдавской ССР). И вот приходит однажды ко мне главный балетмейстер. Говорит: “Я бы хотел, чтобы вы оформили мне балет «Тщетная предосторожность». Я, конечно, помчалась к своим в Одессу – выручайте! Я не знала ни быт, ни костюмы. Тут же мне надавали старые афишки с балеринами, с костюмами. Наговорили всего, что надо.

И вот состоялась премьера. А потом следующая. Уже балетмейстер Вознесенская, поставила «Вечер балета»: первая часть «Вальпургиева ночь» – дивная музыка! У меня удачно получилось оформление в греческом стиле, Галина Мелентьева (советская артистка балета, Заслуженная артистка Молдавской ССР) была главная нимфа. Ее партнёр – Владимир Тихонов (советский артист балета, народный артист РСФСР) потом в Большой театр ушел. А второй балет был на музыку Штрауса «Штраусиана». Там были декорации посложнее. Вот так и работала.

Сибирский перерыв

– Вы же успели и в Сибири поработать? Как это получилось?

– Как-то пришел к нам мужчина, представился – замдиректора театра в Томске. У нас, мол, и опера, и драма. К Новому году выпускаем балет «Эсмеральда», нам срочно нужен художник.

Я согласилась поехать только с одним условием, чтобы муж – журналист мог работать по специальности – либо на радио, либо на телевидении. Все мгновенно устроилось. Тут я уволилась, а там меня сразу приняли, даже перерыва в стаже не было. И в Томске я оформила «Эсмеральду» – вот она (показывает на макет эскизов на стене). Три сцены: внешний вид собора Парижской Богоматери, внутренний, и улицы Парижа. Оформила там (показывает на зимние декорации) оперетту «Холопка». И последний спектакль «Розмари», от него эскизов не сохранилось. Года три-четыре я там пробыла. А потом мне написали, что мама сильно больна, и я вернулась домой.

– Снова в театр Пушкина?

– Пришла в театр. Как раз там художник, который им не нравился, увольнялся. Вновь стала работать художником-декоратором, только уже в драме. В моей трудовой книжке того времени – ворох благодарностей. Одна даже сформулирована: «За покрас тюля».

– Что это за тюль такой был?

– О, покраска тюля – это непросто. Это был спектакль «Fântâna blanduziei». Небо – это крашеный тюль. А тюль выпускался для театров 3.5 метра высоты. Он сшивался в длину. Огромные тюки. И надо было угадать, чтобы все куски попали в один тон. А потом куски сшивались вручную – ячеечка в ячеечку. И мы его ровненько ставили под 90 градусов и растягивали. Крафтовая бумага стелилась на пол. На ней рисовали, что нужно, а потом накладывали тюль и на нем делались аппликации. У нас был лес на одном тюле, на другом небо. И вот бутафоры загубили тюль, пришлось выкрасить его в черный цвет. Попросили меня заново покрасить. Я поставила помощников, чтобы ждали на куполе. Тюль нельзя складывать, его надо растягивать мокрым. Раз-раз-раз – все разом тянули, тянули. Это умение приходит с опытом. Вот за это и объявили благодарность. Правда, денег не дали (смеется).

Эпоха телевидения

– А потом все-таки ушли на телевидение?

– Да. Долго меня туда зазывали. А тут как раз перестали топить в мастерской. Работала в прорезиненном плаще и шерстяных митенках. Воду с первого этажа на купол таскали. А как стали поднимать зарплаты, простым художникам начислили больше, чем мне. Ну я и ушла. На телевидении мне сразу назначили первую категорию. Много лет я там проработала.

– С какими людьми вам довелось поработать из артистов, режиссеров?

– Первая, конечно, это Мария Биешу. Я была постановщиком «Мадам Баттерфляй» и костюмером в «Тоске». И много концертов с ней я оформляла. Для «Нормы» головной убор ей делала.

– Подружились с Марией Лукьяновной?

– Ну подружиться нет, а общались очень плотно. Одно только кимоно для Чио Чио Сан стоило мне, будь здоров чего! Оно ей не нравилось! У нее их было несколько. Театральные, которые ей подарили в Японии, еще одно ей привезла Ринко Мотузава, японка, она исполняла роль Сузуки в опере, ее служанки и друга. А это кимоно, которое я расписывала, Биешу терпеть не могла.

– Почему?

– Понимаете, кимоно, это не просто одежда. Там каждый штрих, каждая складка – это символ. Вы завязали поясочек – не просто подпоясались. Вначале одевается белое. Оно должно идти строго по линии, захлест строго слева, по бедру. Ни туда, ни сюда – четко по линии. Завязали, она поднимает руки, завязывается еще шнурок, она опускает руки, идет переброс ткани, складка должна сохраниться по той же линии, потом сверху еще один пояс. Все строго. Я ее одевала. Там стояло большое зеркало. Она смотрит: «Ну что это такое? Я такая толстая!» Раз-раз подергала – начинай все сначала! А тут операторы бегут – скорее, солнце садится! Потом она мне сказала: «Когда фильм закончится, я это кимоно порежу». А я ей: «Я раньше его сожгу!».

…Ну в общем, с ней работать хорошо. Просто ее надо знать. Не надо реверансы ей делать. У нее очень чуткая добрая искренняя была душа. Много чего с ней делали. Это было здорово!

С Михаилом Мунтяном тоже много работали. А сколько делали с меццо-сопрано Тамарой Алешиной, с сопрано Людмилой Ерофеевой и многими другими!

– Ариадну Рудягину знали?

– О, мы с ней лучшими подругами были. Что вы! У меня с ней очень много работ сделано. Были великолепные спектакли! Адочка Рудягина… Она была очень экстравагантная женщина. И настоящий режиссер. Был момент в телевизионном спектакле, когда герой должен был обнять и поцеловать свою партнершу. Она – нет, все не так, не так! Сама садится и показывает, как это надо делать. И только так! Она всегда знала, что она хотела. Я со всей их семьей дружила. Олеся Рудягина мне свои книжки подарила. И мужа ее – художника Сергея Сулина хорошо знаю.

– На телевидение пришелся большой кусок вашей жизни?

– Да, очень большой. Я там проработала до его закрытия. С 60-х годов по 1995-й.

Путь веры

– Хотелось бы еще узнать у вас историю создания ваших чудесных икон – в Никольской церкви, и церковных хоругвей. Как получилось, что вы стали этим заниматься?

– Начну с момента, когда я еще работала в театре. Прихожу из отпуска, а мне говорят: у нас новый художник. Такой высокий, импозантный, с проседью мужчина Владимир Ярушевич. Ну что ж, давайте работать! Маляром быть может, тоже неплохо. Сварить проклейку и развести по эскизам краски – большое умение.

Потом он женился, мы познакомились с его женой. И продолжал работать у нас. С удовольствием работал. И толковый. Самое интересное, что в России был священнослужитель Ярушевич, стал даже владыкой какого-то округа. Оказалось – его дядя!

А когда я уже работала на ТВ, он вдруг пришёл ко мне и спросил, не могла бы я написать икону? А что? Я и детстве пробовала иконы писать, и к одному из спектаклей написала иконы скорбящего Иисуса и нескольких святых. Потом они висели в бутафорском цеху, там даже лампадку повесили.

И вот я написала эту икону. А он ее понес в епархию. К заместителю секретаря отцу Василию Петраки. Он тогда жил и имел приход в селе Бачой. Так мы познакомились. Это было просто провидением! Отец Василий взял мою икону и говорит, что ему нужны еще хоругви. А расписывать ткани я училась еще в Одессе. Вот так и началось.

– Новый поворот?

– Точно. Как раз тогда к нам пришла работать Тамара Гавриловна Новикова. Прекрасный художник по росписи тканей. Работала в театре Оперы. Хваткая, со вкусом, толковая была женщина, царство ей небесное!

Я ей рассказала про эти хоругви. И стали мы пробовать. Конечно, поначалу они были страшненькие. Мы не знали толком, что и как. Как принесли их отцу Василию, он сказал, что ему такие не нужны. А какие нужны? Стали думать. Тогда бархат мы не покупали, покупали более дешевую ткань. Расписывали ее, как для костюмов в театре. Набивали руку. Но нас повело дальше. Стали покупать бархат, панбархат, парчу. И в конце концов, вышли на этот рисунок (показывает на хоругвь на двери с изображением скорбящей Богоматери).

– Невероятно красивая работа. Как же все это создается?

– Вначале делаются бумажные трафареты, вырезаются, сохраняются. Я сделала трафареты и покрасила ткань. Тамара все вырезала и сшивала. Затем на жиденьком клее трафарет накладывается на ткань и легко бронзой прописывается рисунок. Потом парча красится во все тона.

– Где же вы все это делали?

– А прямо тут красила, у себя под окном, у дерева. Веревка тянулась от дерева к забору. Сжимать ткань нельзя. В горячий анилин окунули и сразу растянула. Один тон, потом другой. Самая лучшая парча была сирийская. Изумительная. Она красилась легко и очень красивая. Потом парчу собирали, как нужно, несколько цветов, брали шаблоны, булавкой крепили и вырезали. И складывали. А потом выкладывали по цвету на рисунок. Клеили на это место ПВА, а потом обводили фунтиком. Делали бумажный фунтик, как раньше в магазинах скручивали. Тут главное правильно свернуть, чтобы получился кулечек, а самый кончик – без дырочки. Потом разводится бронза нужного цвета (тогда не было цветной). Бронза приобретает другой цвет от нагрева. Чуть-чуть нагрели, она становится более золотистой, больше – красноватой, еще больше – сиреневатой. Брали клей БФ-6. Нам этот БФ-6 привозили в театр бидонами, потому что все костюмы отделывались фунтиками. Клеились росписи.

– Какая кропотливая сумасшедшая работа. И сколько времени занимало сделать одну хоругвь?

– Долго. Недели две-три только сама работа. А начиная с подбора тканей… И это если работать с утра и до вечера. А если днем занят… Это скрупулезная работа… Да. Стали их у нас разбирать. А вот эти хоругви (кивает на дверь, где висят несколько хоругвей) я уже заканчивала в больном состоянии.

Божественное откровение

– Столько вдохновляющего! А грустные события в вашей жизни случались?

– Да, был черный период в моей жизни. Случилось так, что меня рассорили с отцом Василием. И мы с ним не общались почти 15 лет. Я страшно переживала. Перестала ходить в церковь. Потому что меня обвинили в том, что я никогда не делала, и даже бы в голову не могло прийти. И мне было стыдно идти к нему, казалось, что он меня слушать не станет. Вот это было очень тяжело – пока я не общалась с отцом Василием.

– Как вы помирились?

– К счастью, среди моих добрых друзей была девочка, которая выросла у меня на руках – Зиночка. Я считаю ее дочкой. Она все знала и пошла к отцу Василию в церковь. Он уже работал настоятелем Никольской церкви в Кишиневе. И рассказала ему, как все было на самом деле, и что на самом деле случилось у меня. Он поразился: «Не может быть! Бедная, и она столько лет переживала! Так надо было прийти ко мне! Пусть приходит!». Я, конечно, сразу пришла. Встретил меня очень хорошо, мы долго с ним говорили. Тут он снова вспомнил о хоругвях. И мы снова стали делать для него хоругви.

– Они очень красивые!

– Знаете, что приятно? Была какая-то служба, были приглашены священники других церквей. Было миропомазание. Очередь стояла, как водится в церкви. Когда я подошла, он соседнему священнику говорит: «А вот эта одна из художниц, работой которой вы любовались накануне». Имея в виду хоругви.

– Иконостас в Церкви Святого Николая это ведь тоже ваша работа?

– Вот тогда-то, в тот день, он мне и предложил расписать иконостас, который они заказали в Румынии – 52 иконы там. Натурально. Мы их писали вместе Тамарой Новиковой и Александром Гушановым. Я, правда, вначале отказывалась. А потом попросила разрешения взять помощников. Надо было сделать эскизы для начала. А я эскизы сроду не делала. Взяла себе размеры всех проемов первого ряда. И предложила отцу Василию вместо этого сделать пробные иконы. Он согласился, уверив меня, что если не подойдет, он все равно их пристроит. Я выбрала себе образ Богоматери. А Гушанов писал Спасителя. Это очень сложная работа была. Вначале берется деревянная доска, на нее клеется ткань, на ткань – органза, а сверху уже парча. Вы рисуете основное изображение на бумаге, вырезаете. А то, что вырезано, закрывается парчой. То есть остается проем для рисунка, а фон – чистая парча. Кисточкой наносится эмаль – грунт. Когда она высыхает, тогда с кальки переносится рисунок и можно заниматься живописью. И так каждая икона. Если честно, я даже не понимаю, как это у нас получилось…

– Вы за это получили высокую награду от патриарха Алексия II?

– Не только за это (показывает на свидетельство на стене): «Во внимание к трудам на благо Митрополии Кишинева и всея Молдовы Патриарх Московский и всея Руси Алексий II наградил Валентину Дементьевну Михайленко орденом Преподобного Андрея Рублева III степени».

– Спасибо большое за ваш рассказ! Хочется вам пожелать, чтобы все ваши задумки исполнились!

– Спасибо! Дай Бог! Если спина и глаза позволят, планов у меня много. Мне бы хотелось еще вернуться к игре на пианино. А то после болезни у меня многое стерлось из памяти… (встает, идет к пианино и играет “Вечернюю серенаду” Шуберта).

– Ничего себе стерлось из памяти! Долгих вам плодотворных лет, Валентина Дементьевна!

Беседовали: Маргарита Щелчкова и Наталья Силицкая, Библиотека им. “М.В. Ломоносова”