Александра Александровна Карас, или как ее любили называть друзья просто «Саныч» – человек, казалось бы, «негромкой» профессии. Помощник режиссёра, администратор, она всю жизнь проработала за кулисами концертных залов, но так самозабвенно любила своё дело, что заслужила репутацию настоящего ангела-хранителя молдавских певцов и музыкантов. Эта удивительная женщина рассказала нам свою «кишиневскую» историю.

После школы, у меня, жительницы Сорок, была огромная  мечта поступить в кишиневскую консерваторию, но записанная в моем паспорте национальность «румынка», так напугала приемную комиссию, что меня не взяли. Поэтому мое знакомство с Кишиневом, которое могло начаться ещё в 1963 году, случилось гораздо позже.  А тогда, я уехала в Черновцы, где закончила музыкальное училище по классу баяна. 

Необычная для Советской Молдавии национальность мне досталось от отца. Он родился и вырос в Бухаресте, где владел небольшой мастерской по производству предметов интерьера. По своим воззрениям папа был убежденным коммунистом, а ещё близким другом и соратником Георге Георгиу-Дежа (глава РРП, руководитель Румынии с 1947 по 1965 год). В 30-е годы румынские коммунисты были на нелегальном положении, находясь под прямым контролем Коминтерна.  В 1937 году отца направили в Бессарабию для распространения коммунистической литературы. Его путь лежал, в том числе и в Сороки, где на тот момент была очень мощная подпольная организация. Там он случайно увидел мою маму, к слову, абсолютно далекую от идей коммунизма, и… влюбился с первого взгляда. Правда, тогда ему пришлось оттуда срочно уехать. Вернулся в Сороки он ровно через год, чтобы разыскать маму, познакомиться и …жениться.

Маму найти было не сложно, она была из известной в городе русской семьи медиков, которых знал каждый извозчик. Дедушку –  земского врача, царское правительство направило в Сороки ещё во время первой мировой войны. К счастью, чувства молодых оказались взаимными, они сыграли свадьбу и уехали в Бухарест, где прожили три предвоенных года. 

Когда началась война мама гостила у родителей, папа очень за неё испугался и сев на товарняк в Яссах, каким-то чудом добрался до Флорешт, а потом шёл пешком до Сорок. Оставаться там было очень опасно, немецко-румынские войска были уже в Ямполе, люди спешно сбивали плоты и переправлялись через Днестр. Родителям удалось эвакуироваться, в теплушках они доехали до Ростова, а затем оказались в Актюбинске, что в северном Казахстане.  

Мама устроилась бухгалтером, папу, как иностранца, на фронт не взяли, хотя и рвался изо всех сил. Он пошёл работать на шахту, затем стал обучать молодых ребят слесарному делу. 

В 1945 году родители вернулись в Сороки, в том же году, чуть позже родилась я. Мне посчастливилось вырaсти в семье, где разговаривали на двух языках – русском и румынском, я одинаково впитала в себя эти две культуры. В равной степени я любила и русскую и румынскую литературу, соблюдала традиции. Никогда в угоду конъюнктуры я не отказывалась ни от одних, ни от других своих корней. Мама с папой с детства внушили мне не судить людей по национальности, вероисповеданию, образованию или социальному статусу, главное, чтобы человек всегда и везде оставался ЧЕЛОВЕКОМ! От папы мне передалась твердость характера, от мамы любовь к музыке. Благодаря ее стараниям я закончила музыкальную школу, где после окончания музучилище, проработала несколько лет. 

В 1970 году моя сокурсница, которая была завучем в одной из музыкальных школ Кишинёва, позвала меня в столицу. Вопрос с моим трудоустройством был практически решён, когда другая моя подруга уговорила все переиграть и пойти к ней на телевидение. Так, я стала ассистентом в редакции учебных и научно-популярных программ и окунулась в совершенно неведомый для меня мир.  Молдавское телевидение 70-х было эталоном профессионализма и дисциплины. Работа считалась престижной, но достаточно тяжелой. В основном все записывалось в прямом эфире на дорогую плёнку. Если во время передачи у кого-то падал карандаш это было настоящее ЧП. Наша редакция, а это 33 человека, разрабатывала школьные телеуроки, организовывала олимпиады и многое другое. На ТВ постоянно проходили курсы повышения квалификации, приезжало очень много известных людей. Помню, администратором, разносившим по редакциям графики передач и студийных репетиций, был отец ведущего передачи «Утренняя почта» – Юрия Николаева. Николаев-старший был участником Ясско-Кишинёвской операции, а после освобождения Кишинёва остался жить в нашем городе. Работал директором тюрьмы, а после выхода на пенсию пришёл к нам на телевидение. 

К слову, когда я переехала в Кишинёв, он меня особо не впечатлил. Даже показался несколько захолустным. Все дело в том, что мы, поддерживая отношения с родственниками отца, частенько по вызову ездили в Румынию, а ещё по комсомольской путёвке я успела побывать в Венгрии и Польше и увидеть их лучшие города, так, что мне было с чем сравнивать. Кишинев я полюбила позже и, прежде всего, как «пушкинский» город. Телевидение тогда снимало немало передач о поэте, и домик Наумова, который сегодня известен как музей Пушкина, и усадьбу семьи Ралли в Долне, куда он любил наведываться во время южной ссылки. Помню Бориса Трубецкого – ученого-пушкиниста, представителя княжеского рода, жившего у нас в Кишинёве. Он безумно увлекательно рассказывал о Пушкине. Например, от него я узнала, почему будущий великий поэт, квартировавшийся по началу у наместника царя, генерала Инзова, от него переехал (к слову, он считал Инзова своим вторым отцом и называл «наш Инзушко»). Оказывается, однажды Пушкин решил подшутить над своим благодетелем и и научил генеральского попугая матерным словам, а так, как в гости к Инзову частенько приходили митрополит и прочие церковные иерархи, скандал был грандиозным. 

По моему мнению, у Кишинева огромный «пушкинский» потенциал. Он мог быть успешно реализован в туристической сфере, но к сожалению, этого не происходит. 

В 70-80-годы Кишинёв был достаточно привлекательным туристическим городом. У нас было много туристов, в том числе и иностранных. Гостиницы «Кишинэу» и «Интурист» были забиты до отказа. Группами приезжали гости из Румынии. Им очень нравились наши продукты – это были времена Чаушеску, и они очень удивлялись, что наша мука была не привычной для них серой, как цемент, а сахар не розовым, как песок. 

В Кишинёве было на что посмотреть. И прежде всего, это роскошные дегустационные залы. Один из самых красивых располагался в здании греческой церкви Святого Пантелеймона. За три рубля гости могли попробовать и узнать рецептуру 12 вин – шести сладких и шести  сухих и насладиться вкуснейшими молдавскими конфетами.

Еще одним знаковым для Кишинёва местом того времени был ВДНХ. Его вход украшали большие резные ворота, и перед нами открывался чудеснейший розарий – 1200 сортов благоухающих цветов! Другой достопримечательностью был уникальный формовой сад- один из лучших в СССР! Красивые павильоны пищевой, легкой, тяжелой промышленности. Ну, и конечно, национальный дом «Каса Маре», где подавали лучшие блюда молдавской кухни. 

В 1978 году мне предложили место в режиссёрской группе дворца «Октомбрие».  Он стал миниатюрной копией Большого Кремлевского дворца съездов в Москве и был подарен Кишиневу к 50-летию Компартии Молдавии в 1974 году. Кстати, к этой дате молдавское телевидение, вещавшее до этого в черно-белом формате, перешло на цвет. 

Первое время дворец использовался исключительно для официальных мероприятий – коммунистических, комсомольских, профсоюзных и прочих съездов. Когда я пришла туда на работу, он уже был самой большой концертной площадкой республики. Музыкальные праздники проходили с огромным размахом, за один концерт на сцене могли выступить до 5 тыс. человек. Дворец работал практически без выходных, концерты проходили дважды в день – в 7 и 9 вечера. Наш «Мэрцишор» был фестивалем союзного значения – по масштабу был сопоставим только с «Пражской весной». Станислав Белза и другие знаменитости специально прилетали из Москвы, чтобы вести такие концерты.

Вообще, советские артисты обожали приезжать в Кишинёв! Поговаривали,  что они даже давали взятки,  чтобы гастроли были организованы именно в столице Молдавии. Здесь по-особенному встречали, по-особенному реагировал зал. Госконцерт зная гостеприимство молдаван и здешнюю благодарную публику частенько направляло на нашу сцену артистов зарубежной эстрады –  югославов, поляков, чехов – я, например, очень любила Лили Иванову и Иорданку Кристову.

Петь в Кишинёве очень нравилось Ольге Воронец, Валентине Толкуновой, Людмиле Зыкиной, Эдите Пьехе. 

Я лично нянчила маленького Стаса Пьеху, пока его бабушка и мама выступали на сцене. Дочка Николая Сличенко рисовала сидя у меня на пульте, пока ее отец репетировал. Алла Пугачева любила бутерброды в нашем буфете. С огромной любовью вспоминаю Софию Ротару – очень безропотную, трудолюбивую. В Кишинёве у неё жила незрячая сестра, брат в одно время пел в ансамбле «Оризонт».

Помню один концерт, когда Иосиф Кобзон пел «живьём» 4, 5 часа, с перерывом в 15 мин.  С бедного пианиста, который ему аккомпанировал, пот лился рекой, а Кобзону было все нипочём – у него была бешеная трудоспособность. 

Очень редко, но в нашей  работе случались и нестандартные ситуации.  

Вспоминаю, как во время гастролей Театра Сатиры с их знаменитой постановкой «Фигаро», вдруг начал дымиться один из осветительных приборов, который находился сбоку от сцены. Наши монтеры осторожно полезли наверх, чтобы быстро устранить неполадки. После спектакля Андрей Миронов, игравший главную роль и произносивший в тот момент очень сложный монолог, был в не себя от гнева. 

Однажды, Як Йола устроил после концерта скандал, когда ему не дали позвонить в Прибалтику с проходной дворца, у нас это было не принято. Певец тогда очень жутко обиделся. 

Лайма Вайкуле удивляла своими капризами. Как-то своего сольного концерта она потребовала, чтобы скрепили кулисы – ей не нравилось, что на неё смотрят работники сцены. 

Я проработала в Национальном дворце 16 счастливых лет. Они были наполнены не только интересными встречами, яркими эмоциями, но и самыми красивыми цветами. Молдавская публика не только очень приветливая, но и очень щедрая. Артистов задаривали букетами, забрать с собой все цветы не представлялось возможным, поэтому они передаривали их персоналу дворца. 

В 1997 году мне предложили должность главного администратора  Филармонии. Это было другое по масштабу культурное учреждение. К счастью, в конце 90-х в Филармонии стали проходить очень много интересных проектов, связанных с классической музыкой, которые поддерживали различные посольства. Им очень нравилась наша Филармония – многие дипмиссии, аккредитованные в Бухаресте, проникнувшись ее атмосферой, проводили здесь все свои праздники. 

Я до сих пор считаю, что Филармония была лучшим концертным залом Молдовы. Чего только стоила роскошная огромная люстра из горного хрусталя, которая была изготовлена по заказу в Чехословакии, эксклюзивные кресла из лучшего дерева и бархата, сделанные в Будапеште. Зал украшали восемь портретов известных композиторов, ну и конечно, уникальная, как в церквях акустика. Даже на балконе было слышно все, до последнего звука. 

Филармония стала моим домом, моей семьей, а многие артисты настоящими родными людьми. С румынским певцом Фуего и Константином Московичем крепко дружим до сих пор. 

Девять лет назад, на поминках Вероники Гарштя, готовя поминальный стол я нечаянно поскользнулась и упала. Получив сильнейшую травму и не смогла больше работать и вынуждена была уйти на пенсию. 

Новость о пожаре в Филармонии стала моей личной трагедией. Я до сих пор не верю, что все это произошло на самом деле. 

Я проработала 16 лет в Национальном дворце, 17 лет в Национальной Филармонии. Вся моя жизнь- это музыка, артисты, концерты. Работа администратора была малооплачиваемой, как и многие другие профессии в молдавской культуре, но я ни о чем не жалею, и благодарю Бога за каждый прожитый день.

---

Интервью записала: Наталия Шмургун